Дьяк погостный Сысой: тот, кто поднимает стёртые строки в Закрае

На Погосте Неотпетых между могил горит поминальный костёр. Костёр никто не подпитывает и не гасит; у огня сидит сухой старик в вытертом тёмном кафтане, на коленях у него книга в потёртой коже, в руках — гусиное перо, обтёртое о песок. Это Дьяк погостный Сысой, писарь мёртвых. Его линия — пять дел для хоженого, и все пять об одном: вернуть имени его строку, а мертвецу — его яму.

Портрет: кафтан, перо, книга в потёртой коже

Первое касание задаёт должность: «Здорово, хоженый. Сысой я, дьяк погостный. Стою при книге, покуда погост стоит — а он, вишь, стоит». Погост держится, покуда при нём кто-то с книгой; книга живёт, покуда погост принимает мёртвых. Ни в одной из реплик он не называет себя служителем: спросите, кто он, — отрежет лишнее сразу. «Дьяк — не поп, не жди от меня венчанья и литии: поп у нас есть, Савва, за оградой стоит, последний. А я при книге. Грамоту мне отдали, когда погост ещё новенький был, глядеть было на что; с тех пор грамотных тут…» Реплика обрывается на полуслове, и вывод делается сам: грамотных не осталось, помянник держится на одном человеке.

Детали портрета собраны из той же сцены. Кафтан вытерт до тьмы — дьяк не меняет платье, покуда стоит погост. Перо он не точит, а обтирает о песок: спешки у поминального огня нет. Костёр он не подпитывает и не гасит — вмешиваться в чужой порядок не его дело. И он сидит между могил, тогда как поп Савва стоит за оградой: дьяк — при мёртвых, не при живых.

Не путайте его с Кормщиком Сысоем: тёзка при воде ведёт счёт улову, этот — счёт усопшим. Оба Сысои что-то считают, только валюты у их счетов разные.

«Стёртые строки»: что осело и как его поднимают

Первое дело — «Стёртые строки». Сысой разворачивает книгу на коленях, и ходок видит главное: «строки в ней осели, буквами провалились». «Имя схоронилось, как овца в овраге». Виновата не рука человека — «сырость». Дальше дьяк формулирует правило, на котором стоит весь погостский порядок: «Кто стёрт — тот не помянут, а кто не помянут — тот несмирный: вписан — лежит, не вписан — ходит». Судьба того, кто ходит непомянутым, разобрана отдельно в материале о смерти и возврате в Закрае. И следом — граница ремесла: «Чернила на помянник не ложатся — книга на живое не пишет». Вписать имя голым усилием нельзя: книге нужна память о человеке.

Память дьяк берёт из железа. Кольчуга ржаная — «то же железо, да память: ржа въелась в кольца, по кольцам видно, кого чинили да в чём хоронили». Ходоку нужно добыть две кольчуги ржаные: червь из земли их выталкивает — «на свет, не на радость». Дроп идёт с Могильного червя, счётчик учитывает только взятый квест. Принесёшь — дьяк распишет кольца по именам, «и стёршиеся строки поднимутся». Награда: 95 опыта и 22 золота.

Формула восстановления дана в самом конце реплики, и это лучшая фраза линии: «Из ржи хлеб не поднимается. Имя — поднимется».

«Чужие ямы»: кольца в три ряда и прежний брат

Второе дело — «Чужие ямы», боевое. Начинается оно с двух старых кольчуг: «Обе старые, кольца в три ряда — наш брат прежний так плёл, нынешний не сплетёт». Дьяк прикладывает их к книге, «как ладонь ко лбу» — меряет, как больного. Плетение в три ряда — почерк ушедшего поколения; нынешний брат так уже не умеет, и по этому плетению дьяк читает ямы, как мы читаем почерк.

Дальше — место. «Бурелом к югу, где лес повалило: там погост стоял до этого, старый. Могилы в земле остались, кости тоже». По бурелому завёлся ящер-песчаник: роет норы, подпирает гробы, выкатывает кости на поверхность — «не ест их, ему погода». В этом деле ящер не хищник, а стихия, но итог тот же, что у сырости в книге: «А кость без ямы — что имя без книги: ни туда ни сюда».

Приказ звучит без злобы и без жалости: «Уложи четырёх. Не из мести — из порядка: у мертвеца яма должна быть, как у имени строка». Четыре ящера, стихия земли — плотная, пробивается медленно, зато держит удар, берите с собой терпение и пару зелий. Награда: 110 опыта и 20 золота. «Прежний брат» из первой фразы — тихий намёк на возраст места: старый погост под буреломом старше нынешнего порядка, а хоронили на нём по тем же правилам.

«Слово про Селивана»: серебро, бурелом и слово из трёх

Третье дело — «Слово про Селивана» — начинается с отчёта: «Четыре. Утихло в буреломе, кости будут лежать, где легли». Работа ходока держится. Дальше — история, ради которой линию проходят второй раз: взятка, принятая дьяком.

«Был у нас старик Селиван. Умер — а в помянник не вписан». Сыновья принесли серебро и попросили: «не вписывай, дьяк. Покуда имя не вписано — нет человека нет и раздела: двор их, цел, и живы они при дворе». Живым выгодно, чтобы мёртвый отец не существовал на бумаге: наследство не делится, двор не дробится. «А имя стереть легко — оно и не писано было. Я взял».

Итог дьяк выкладывает без оправданий: «Серебро при мне, имя вне книги, а Селиван по бурелому ходит, несмирный: ямы его нет, строки его нет». Обе первые работы линии сходятся здесь в одну точку — Селивану не хватает и строки, и ямы, то есть всего, что дьяк с ходоком восстанавливали.

Решение он отдаёт хоженому: «Ты по мёртвым хоженый, тебе видней. Скажи мне слово — выбор из трёх: вписать и серебро сыновьям отдать, вписать и серебро при мне оставить, аль совсем не трогать. Все три приму и не попрекну». Своё условие ставит заранее: «помянник — не забор, помянник — могила на бумаге. Что вписал, того не вымарать». Награда — 90 опыта, и платить за неё приходится не золотом, а ответственностью: выбор остаётся в мире.

«Имена первого года»: первый ряд — самый честный

Четвёртое дело — «Имена первого года» — чтение, а не бой. «Первый год, хоженый. У всякой книги первый ряд есть, и у помянника есть: три имени, с которых счёт пошёл». Первый ряд у Сысоя пуст: первые страницы съела сырость ещё до него, и он не тужил — покуда не дошла перепись первого года, «тонкая, три главы, все про троих». Имена в ней есть, но не названы: «стёрты по умыслу, не по сырости». Впервые в линии рука человека стоит рядом с рукой воды.

Читать перепись сам дьяк не станет, и причина — не грамота. «Я при помяннике стою: какое имя вслух не прозвучи — того поминаешь, а эти поминать нельзя — отпеть нельзя, а отпетого Договор не берёт: долг его ляжет на следующую строку, а чья та строка будет — одному Моране видно. Поэтому читаешь ты, у тебя ремесла поминать нет». Здесь линия выходит на Морану и Договор с Мораной: помянник — не канцелярия, а механизм, спаянный с уплатой душ каждые семь лет. Имя, прозвучавшее вслух, — уже помин; помин без отпевания делает мёртвого неотпетым; неотпетый ложится долгом на чужую строку.

Ходок читает перепись — «по времени одно утро» — и приносит дьяку слово: «как ряд лежит — ровно ль, криво ль — и чем держится, коли имён в нём нет». Награда скромная: 60 опыта и 12 золота. Дело не в них. Первый ряд — самый честный, потому что с него начался счёт, и самый страшный, потому что стёрт он был умышленно.

«Чья строка длиннее»: молва и летопись

Пятое дело — «Чья строка длиннее» — начинается с репутации: «После слова твоего селиванова пошла про меня молва: дьяк, говорят, строки поднимает». Сысой накрывает книгу крышкой и убирает перо за ухо — разговор пойдёт о праве на строки, а не о записи.

Просящих двое. Караульный с заставы: в осенних дозорах полегло трое, помянника при заставе нет, просит выписать три строки — «чтобы караул на посту их носил: имя при дозоре, дозор при имени». Из Яра пишет писарь Семи Сидений: «перед седьмой зимой счёт жертв сводят, а счёт, говорит, с помянником обязан сойтись — просит книгу снять, по листу в лист». Первый просит строки для живой службы, второй — саму книгу для сверки.

Дьяк объясняет, чем обе просьбы отличаются от поминовения: «копия — не помянник, строка служит мёртвому, покуда при своей книге лежит; снятая — уже счёт, не строка». Строка, оторванная от своей книги, перестаёт работать на мёртвого и начинает работать на учёт. Выбор — отдать караулу, отдать Совету, аль никому — дьяк снова передаёт хоженому с одной поправкой: «Рассуди, хоженый: книга при мне стоит, а ходил по ней ты». Награда объявляется при сдаче, и это не золото: пятый узел линии платит правом остаться в дьяконовой летописи.

Дьяк и Точильщик Касьян: вина букв и вина стали

В Слободе есть второй старик, к которому ходят с тяжёлыми делами, — Точильщик Касьян. Линии положено сравнивать: обе про вину, обе устроены вокруг ремесла, и в обеих старик принимает от людей предмет, отягощённый чужим грехом.

Разница — в материале и в позиции. Касьян точит сталь: «Кому она служить будет — не моё дело. У круга моего все равны: и повар, и резник, и кто…». Нож, которым сын вскрыл отцу горло, он тоже точил — и спрашивать не стал: вина у Касьяна растворена в железе и лежит на круге, который всех уравнивает. Дьяк работает с бумагой, и вина у него именная: он знает, чья строка осела, помнит, за какое серебро не вписан Селиван, и вину не прячет за кругом, а выносит на разговор — до того, что переносит решение на хоженого. Касьян отвечает за всех молча, дьяк делит ответственность вслух. Касьян правит кромку клинка, дьяк — кромку строки: сталь после круга забывает, книга после дьяка — помнит.

Поминки у воды: соседняя механика памяти

Тему поминовения в Закрае ведёт и Водяной Тишевод. В квесте «Поминки мельничьей» он говорит об утопленнице, чьё имя заговорено дважды: «Поминать надо: без поминок и тишина гниёт». Вода, по Тишеводу, «помнить умеет — пусть помнит по имени, не по вине». У дьяка та же этика, другой носитель: погост хранит память на бумаге и в железе, заводь — на воде.

Порядок прохождения и награды

Линия идёт в таком порядке: «Стёртые строки» → «Чужие ямы» → «Слово про Селивана» → «Имена первого года» → «Чья строка длиннее».

• «Стёртые строки» — две ржаные кольчуги с могильных червей; 95 опыта, 22 золота.
• «Чужие ямы» — четыре ящера-песчаника в буреломе; 110 опыта, 20 золота.
• «Слово про Селивана» — выбор из трёх исходов; 90 опыта.
• «Имена первого года» — чтение переписи, одно игровое утро; 60 опыта, 12 золота.
• «Чья строка длиннее» — выбор между караулом, Советом и тишиной; награда объявляется при сдаче.

Практические заметки. Добычу берите днём: тьма усиливает нечисть и замедляет счёт. Против ящера землистого сложения — терпение: стихия плотная и держит удар. Бросать линию после первого дела не стоит: задания связаны сюжетно, отказ от середины обрубает ветки диалогов. Выборы Селиванова дела и дела о строке караула мир запоминает — к ним возвращаются реплики других жителей.

Вопросы и ответы

Кто такой Дьяк погостный?

Сухой старик при поминальном костре на Погосте Неотпетых, хранитель помянника — книги, где записаны имена усопших. От духовного сана он себя отделяет сам: «Дьяк — не поп», поп у него отдельный — Савва за оградой, последний. Дьяк стоит при книге и поднимает стёртые строки.

Что значит «строки осели»?

В помяннике буквы проваливаются: сырость съедает запись, и имя пропадает с бумаги. Последствие игровое и лорное сразу — «вписан — лежит, не вписан — ходит»: стёртое имя перестаёт держать мёртвого в яме. Поднять строку можно памятью предмета: ржаная кольчуга помнит по кольцам, кого чинили и в чём хоронили.

Чем Сысой-дьяк отличается от Сысоя-кормщика?

Имёнем и ремеслом. Кормщик Сысой живёт при воде и ведёт счёт улову; Дьяк погостный Сысой — при костре между могил и ведёт счёт усопшим. Оба считают, но один — добычу, второй — долги мёртвых.

Что делать с Селивановым делом?

Три исхода, дьяк примет любой и «не попрекну»: вписать имя и вернуть серебро сыновьям; вписать и оставить серебро при себе; оставить всё как есть. Помните его правило: «помянник — могила на бумаге. Что вписал, того не вымарать». Вписанный Селиван получает строку и перестаёт ходить по бурелому несмирным; решение остаётся в мире.

Почему Дьяк не касается страниц пером?

В сцене «Имен первого года» он черкает пером в воздухе, страницы не касаясь. Причина — в его же словах: «какое имя вслух не прозвучи — того поминаешь». Дьяк при помяннике поминает тем, что пишет и читает; имена из переписи первого года поминать нельзя — неотпетый ложится долгом на следующую строку, а «чья та строка будет — одному Моране видно». Поэтому читает ходок, у которого «ремесла поминать нет».

Журнал дьяка пуст ровно до тех пор, пока вы не пришли к костру. Пройдите пять дел, разложите кольца по именам и посмотрите, какие строки поднимутся у вас: играть в Закрай.